— Я после смерти родителей находилась в Керченском детском доме для крымскотатарских детей, но среди нас были и русские, — вспоминает Нурие Абибулаевна. — Нас было примерно 70 человек, в основном девчонки. Где-то в конце августа, когда немцы были уже под Киевом, было принято решение об эвакуации из Крыма детских домов. Нам очень повезло с Ольгой Галяевой, она собрала вместе два керченских детских дома — русский и татарский, и два татарских детдома из Алушты и Бахчисарая, всего более 400 детей. Сначала нас переправили на катере на кубанский берег, в Темрюк, а потом мы направились в город Славянск Краснодарского края. Здесь Ольга Георгиевна добилась, чтобы нас посадили в поезд и так мы оказались в селении Экен-Шахар, на север от Черкесска. Расположились мы в здании бывшего сельхозтехникума. Жили в двуэтажных домиках с печным отоплением, с помощью местного колхозника создали прекрасный огород, он потом достался немцам. В мае 1942 года, мне еще не было и 14 лет, нас быстро аттестовали в школе и направили работать в поле. Что характерно, все дети, начиная с пятого класса, трудились на прополке сорняков.
Видимо Ольга Георгиевна, как директор нашего огромного детского дома, получила какой-то приказ. Но вскоре мы ночью покинули свою базу, чтобы местное население не знало о наступлении немцев. Пешком мы шли до Черкесска 25 км. Рассчитывали, что будет организована эвакуация, но до нас никому не было дела. В городе царила паника, неразбериха, транспорта не было. И тогда Галяева повела нас через станицы на Пятигорск. Между прочим, в станицах нас по-разному встречали: в одних — доброжелательно, в других — враждебно.
В Пятигорске мы ненадолго остановились в бывшем детдоме для испанских детей. Здесь Галяева вынуждена была оставить детей до 4 класса, а вместе с ними и воспитателей, которые пожелали остаться. Остальные продолжили путь.
Под Пятигорском мы попали в жуткую сутолоку, смешавшись с отступающими нашими частями. Потеряли направление и двинулись на север. Военные повернули нас обратно, сказав, что там уже немцы. Так мы в солдатской колоне, очень длинной, дошли до станицы Прохладной. Шли в основном ночью, без единого огонька, тихо. Спали на голой земле, в каких-то ямах. Однажды проснулись, оглянулись, а вокруг могилы — заночевали на кладбище.
Привела нас Галяева в Прохладную. Здесь нас впервые за время пути накормили горячим: дали пшенную кашу с мясом, я ее вкус до сих пор помню. Потом посадили в поезд и отправили в Нальчик. Оттуда мы долго-долго шли через всю Кабардино-Балкарию, Осетию, Ингушетию, Чечню. В Осетии нас успокаивали, что местные ориентированы на Россию, а потому их можно не бояться, а в Чечне, наоборот, говорили, какой это плохой народ.
Дошли до Гудермеса, где сели на бакинский поезд. В Баку было пострашнее, чем в Пятигорске: на берегу моря скопились тысячи эвакуированных с Украины, из Крыма, Кавказа. Галяева и здесь сумела проявить свою настойчивость, а была она женщиной видной, статной, с зычным голосом, каким только в атаки поднимать. Нашелся для нас катерок, которым мы переправились через Каспийское море до Красноводска, а затем — опять в поезд и конечный пункт нашей долгой эвакуации — город Чимкент. Галяева сдала нас в местный детский дом, а сама вернулась в Нальчик, где оставалась ее мать, сестра и трехлетняя дочка. Именно за то, что вместе с детдомовцами Галяева вывезла свою семью, о ней, как оказалось, до сих пор говорят, что она воспользовалась положением, по пути детей бросила и занималась только своей семьей. Это неправда. Конечно, в Чимкент они привезла не всех: кто-то остался в Пятигорске, кто-то отстал, мальчишки вообще убегали на фронт. Но большинство из нас она все равно спасла. Почему-то никто не задумался, каково пришлось бы ее семье, ведь она работала в райкоме, в оккупированном городе. Говорят, что Галяева потом была политруком на фронте. После войны работала в торговле, была директором керченского универмага «Чайка».
От редакции. Мы будем очень признательны нашим читателям, если они помогут восполнить биографию О. Г. Галяевой, этой действительно героической женщины.
|
